shatoyАргунский округ, в его настоящем административном виде, граничит к северу с Чечнею и Галгаевскими обществами, к югу – с Ичкерией и Андией, к востоку – с Чечнею, западной же своей стороной он соприкасается с Тушетией и обществом Малхистинским. Величина Аргунского округа до сих пор еще не определена, но, по занимаемой им территории, это один из больших военно-народных округов Терской области. Число жителей его, по последней камеральной ведомости, составленной в 1866 году, доходит до 25 тысяч душ обоего пола. Все народонаселение этого округа, распределенное на 200 аулов, происхождения чеченского и говорит одним языком с населением Чечни. Общество же Чаберлой хотя и говорит тем же языком, но видно, что язык этот не родной его язык, а только усвоенный им, вследствие частых сношений и родственных связей, от других отраслей чеченского племени.

У чаберлоевцев есть поверье, что они происхождения русского; об этом они говорят неохотно и даже скрывают предание, приписывающее им славянское происхождение; но во всяком случае несомненно то, что общество это, по происхождению, совершенно отлично от других племен, населяющих Аргунский округ, чему доказательством служат характер, черты лица чаберлоевцев и наконец чеченский язык, на котором они говорят как иноземцы.

Не вдаваясь далее в исторические изыскания о степени достоверности упомянутого предания чаберлоевцев о их русском происхождении,. можно однако же принять его как более или менее правдоподобную гипотезу, особенно если мы припомним, что, начиная со времен удельной системы в древней России, Кавказ всегда служил приманкою не только для русской вольницы и авантюристов, живших на окраинах государства, но и целые дружины, отправляясь в этот край, не возвращались более назад. Это факт, подтверждаемый историей.

Как бы то ни было, но мне кажется, что в Чаберлое, в некоторых фамилиях, и теперь можно отличить еще славянский тип, не смотря на то, что племя это выродилось, перемешалось с андийцами, чеченцами и т. д.

Остальные племена, населяющие Аргунский округ, считаются нами все происхождения одинакового, т. е. чеченского, потому вероятно, что они говорят одним и тем же языком с Чечнею. Что большая часть племен Аргунского округа и племена, населяющие Чечню, одни и те же – это бесспорно, но совершенно ошибочное мнение, приписывающее всему народу чеченскому и племенам этим единство, общность происхождения, между тем как каждое племя (тайпа), на самом деле, считает себя происхождения по большей части различного. Так, например, фамилия Зумсой считает себя происхождения грузинского, Келой – тушинского, Ахшипатой – фиренгеского, т. е. европейского; родоначальники фамилии Варандинской – выходцы из Хевсуретии. Многие фамилии считают себя происхождения греческого и т. д. Из всего этого ясно видно, что чеченскому народу общности происхождения – как мы это делаем – приписывать нельзя ни каким образом, и что звенья, связывающие все те племена или фамилии (тайпа), из которых он состоит, это – вера, язык, одинаковая историческая судьба и совершенно одинаковые интересы и убеждения.

Каждая фамилия в свою очередь подразделяется на несколько отдельных колен или родов (гар).

Сословных каст здесь нет вовсе, хотя некоторые фамилии и считаются происхождения высшего, нежели другие; так, например, фамилия Ахшипатой, вышедшая прежде других на плоскость Чечни и взыскивавшая когда-то подать за эту землю, признается за аристократическую.

Господствующая и, надо прибавить, единственная вера здесь – мусульманская, сунитской секты. Христианами чеченцы никогда не были. Между тем нельзя того же сказать про некоторые пленена Аргунского округа, соседние с галгаевцами, как например общество акинское.

Галгаевцы были христианами еще в очень недавнее время, точно также как и кабардинцы, у которых, если верить словам генуэзца Интериано[1], посещавшего этот край, еще в половине XVI столетия были греческие священники. Водворилось же там христианство далеко ранее этого времени, так что уже в XI и XII столетиях оно существовало в Кабарде, поддерживаемое усилиями русских князей, царивших в Тмутаракани. При Иоанне Васильевиче Грозном, после покорения им царства Астраханского, т. е. в 1555 году, христианская вера уже исключительно господствовала в Кабарде, и только уже в конце этого столетия, стараниями крымских ханов, а потом турок, кабардинцы стали мало-помалу обращаться к исламизму. Обращение это совершалось тем легче, что лучшие княжеские фамилии не переставали исповедовать учение исламизма, вынесенное предками их из Египта.

Вследствие всего этого галгаевцы, тогда еще идолопоклонники, необходимо должны были подчиняться влиянию кабардинцев и ближайших своих соседей, осетин, в то время тоже христиан, и принять веру, которую исповедовали эти два народа. Грузия также в свою очередь не могла сильно не влиять в этом случае на галгаевцев, тем более, что, начиная с Тамары, подчинившей владычеству своему большую часть горских племен, цари грузинские всеми силами старались распространять между ними христианство. Надо полагать, что христианская вера в галгаевском и кистинском обществах глубоко в то время пустила корни свои: лучшим доказательством этому служат древние храмы, находящееся в их обществах и из которых некоторые по архитектуре своей вполне заслуживают внимания. Христианство между этими племенами впоследствии исчезло, но верования, а иногда и обряды этой религии, хотя и бессознательно, до сих пор еще чтутся: христианские ли это верования – народ сказать не может; он даже убежден в противном, но тем не менее их чтит преемственно, по преданию. И это, более нежели существование самих храмов, доказывает, как некогда сильна была христианская вера в этом народе.

Акинское общество, близкое к обществу галгаевскому и кистинам как по географическому своему положению, так равно и по единству происхождения, также было некогда, вероятно, обществом христианским, хотя верования этой религии в настоящее время едва ли уже можно отыскать у акинцев. Это и понятно: акинское общество замирено только в 1858 году, а потому гнет мусульманских имамов и в особенности верховная цензура Шамиля, проверявшая не только поступки, но и самый образ мыслей и следившего за чистотою исламизма так строго, что всякое проявление идеи, противной его догматам, наказывалось беспощадно смертью – все это не могло не отразиться на акинцах и не стереть у них всякие следы христианских верований и памятников.

Религиозные обряды здешних горцев общи, следовательно, с обрядами других мусульман. Здесь нельзя встретить того, что существует у тех племен горских, у которых мусульманство водворилось недавно, так что у них сквозь верования исламизма проглядывают еще идеи языческие. У тех религиозные обряды получают часто свой особый отпечаток. Так, например, у некоторых племен закубанских, при похоронном обряде, древние языческие обычаи и правила, предписываемые кораном, совершенно смешиваются и элемент языческий даже преобладает над этими последними. У чеченцев подобных обычаев при исполнении религиозных обрядов встретить нельзя; воспитанные в школе муллы Магомета, Кази-муллы и Шамиля, они вынесли из нее, если не чистоту самого учения и его дух, то, по крайней мере, строгое следование ее наружным обрядам.

Если же и при их обрядах встречаются иногда различные обыкновения, не строго, по-видимому, согласные с предписанием религии, то на самом деле они духу этой религии не противоречат, а основанием своим имеют народный обычай. Правда, что, разбирая внимательно обычаи чеченцев, и в них можно также найти идеи языческие, но подобные же идеи встречаются в религии и обычаях каждого народа, даже и христиан; стоит только припомнить свадебные обряды некоторых местностей России, не говоря уже про различные обычаи чисто языческие, как например – завиванье венков, ночь Иванова дня, масленицу и проч., распространенные у нас повсеместно.

У горцев, как и вообще у всех мусульман, обряды брачный и похоронный – главные, а потому постараюсь подробно описать их.

У них, точно также как у европейцев, браки заключаются или по страсти или по расчету. Но как девушка, за весьма редким исключением, приданого за собою не приносит никакого, то обыкновенно стараются выбрать себе невесту из сильной фамилии или сильного и почетного семейства: это обстоятельство при выборе невесты стоит всегда на первом плане; красота и качества ее – дело уже второстепенное. Задумавши сватовство и получивши на это согласие родственников невесты, жених делает уже предложение формальное: выбираются два или три почетных человека, обыкновенно родственники жениха, и едут к отцу девушки. Если он согласен – ему отдают калым или часть калыма[2], и дело считается оконченным. Взять назад свое слово – жених имеет право; но ни невеста, ни ее родственники, по получении калыма, не имеют уже права отказаться от своего обещания, не нанося этим обиды жениху. Если же девушка, засватанная за одного, выйдет замуж за другого, то это необходимо навлекает месть на ее родственников и такое происшествие редко не оканчивается кровью.

Засватавши девушку, жених делает подарки ее отцу, деду или дяде – кому-либо из главных и ближайших ее родственников; дарится обыкновенно оружие, лошадь, кусок шелковой материи и проч. Время свадьбы зависит от согласия обеих сторон и может быть отложено на срок неопределенный. Во все это время жених имеет право свою невесту посещать, стараясь только не встречаться с ее отцом и матерью. За четыре дня до свадьбы, невесту везут в дом родственников жениха. Обыкновенно посылают за ней, на арбе, какую-нибудь старую женщину, с бойким и острым языком, и с ней вместе человек двадцать – тридцать молодежи, любителей всякого рода скандалов и бурных сцен. Вся эта толпа, недалеко от дома невесты, встречается криком и бранью мальчишек, камнями и выстрелами; но не смотря на это, отшучиваясь и защищаясь каждый как сумеет, посланные подъезжают к ее дому. У дверей ее комнаты они, обыкновенно, встречают одного из родственников девушки, который при их приближении запирает дверь и требует подарка. Ему дается кинжал – и заветная дверь отворяется. Но там их встречает другое препятствие: вместо цербера мужского пола, в комнате невесты ожидает их множество церберов-женщин: это – родственницы и подруги невесты, собирающиеся к ней за несколько дней до свадьбы, чтобы заготовлять вместе ее приданое и свадебные подарки, как-то: тесьмы, галун, пистолетные чахлы и прочие недорогие вещицы. Женщины встречают посланных за невестою истинно по-женски – иглами, булавками, ножницами, рвут на них черкески и бешметы, отнимают шапки, так что половина из них выходит из комнаты без рукавов и без одной или обеих пол платья. Когда достаточно пошумели, посланные за невестою угощены, и поезд вместе с нею тронулся в обратный путь, его провожают снова камни мальчишек и ружейные залпы взрослых.

Три дня празднуют свадьбу в доме одного из родственников жениха. Но сам он во все это время уходит из дома и не имеет права показываться ни невесте, ни гостям, о которых заботятся уже старшие из его родственников. На четвертый день совершается обряд бракосочетания.

Мулла, с двумя свидетелями, идет сначала в комнату невесты и, выславши оттуда всех, за исключением одной или двух маленьких девочек, спрашивает ее: «желает ли она выйти замуж за такого-то, сына такого-то и за столько-то калыма»? после утвердительного ее ответа, он идет к отцу девушки и спрашивает его: «желает ли он отдать дочь свою такому-то и за столько-то калыма»? Вслед за тем он идет к жениху и, взявши его за руку, точно также делает подобные же вопросы и ему, строго наблюдая, чтобы кроме двух свидетелей никто из посторонних его ответов не слыхал: о происхождении этого последнего обыкновения я упомяну, говоря о суеверии горцев. По прочтении молитвы брак считается заключенным.

Вышедши замуж, женщина, в первое время после свадьбы, не имеет права ни видеться, ни говорить со своим мужем не только в присутствии посторонних, но даже и родственников. Если муж вечером бывает у нее, то он старается, чтобы этого никто не заметил; в противном случае он подвергается различным шуткам и насмешкам и на него смотрят как на человека, не уважающего закона своих предков. В Кабарде требования подобного же обычая идут еще далее. Там можно встретить людей, которые, будучи двадцать или тридцать лет женаты, никогда не входили и не выходили из комнаты своей жены так, чтобы это мог кто-либо заметить. Говорить молодой женщине, в первые дни своего замужества, с отцом своего мужа или старшими родственниками – чеченский обычай также не дозволяет. Все приказания их она исполняет молча. Видеться со своею матерью и идти к ней в дом она может не прежде, как по прошествии нескольких месяцев.

Вошь весь свадебный обряда у горцев здешних обществ и вообще целого чеченского народа. Добавить к этому можно только еще один обычай, господствующий между ними повсеместно, но значение и происхождение которого между тем никто из них объяснить не может. Обычай этот требует, чтобы по прошествии пяти-шести дней после свадьбы новобрачная, взявши большую чашку блинов и кувшин, в сопровождении целой толпы женщин, с песнями и музыкой, отправлялась на реку и там бросила, один по одному, нисколько штук блинов в воду, проколовши предварительно каждый из них иглою или булавкой. После этого, зачерпнувши в кувшин воды, она снова провожается обратно домой. С того же времени она становится вполне женщиною-хозяйкой и получает право, наравне с другими женщинами, ходить на реку за водой; до этого же дня она из комнаты не выходит и никому не показывается.

Я рассказал про обряд бракосочетания, совершающейся по согласию родственников невесты на предложение ее сватающего. Часто же случается так, что молодой человек, получивши отказ или не надеясь, что его сватовство будет принято, уговаривает предварительно девушку, крадет ее силою: по крайней мере, девушка всегда показывает вид, что она увезена насильно. Он увозит ее к себе в дом, или бежит с нею в другие аулы и потом уже посылает к родственникам невесты калым и просит их о примирении. Так как согласие на брак для них остается единственным разумным средством, чтобы загладить пятно, которое необходимо падает на девушку, если бы она похитителем была возвращена обратно, то, обыкновенно, согласие всегда и дается. В тех же случаях, когда отец девушки, или тот из родственников, от кого она зависит, не хочет изъявить согласие свое на ее брак, прибегают к кадию, или старшему мулле, который, по закону, заменяя собою отца невесты, ей этот брак и разрешает. Без предварительного согласия девушки подобных похищений никогда в настоящее время не делается. В прежнее время, до Кази-Магомы и Шамиля, они однако же редкостью не были: власть людей, стоявших в главе народа, была тогда слишком бессильна для того, чтобы наказать похитителя, так что если родственники похищенной девушки не были сами в состоянии отомстить ее позор, то он оставался безнаказанным. В большей части случаев подобные подвиги наездничества всегда оканчивались кровью.

Вследствие прежних условий быта горцев, хищничество глубоко привилось к их нравам и обычаям, а потому весьма часто случается и так, что жених, вместо того чтобы взять засватанную уже им девушку из дома ее родственников обычным, установленным порядком, крадет ее тайно, с ведома самих же ее родственников. В прежнее время две трети свадеб, как в Чечне, так и в здешних обществах, совершалось таким порядком: считалось совестным и недостойным мужчины и порядочного человека взять себе жену иным путем.

В горных обществах чеченского племени, до подчинения их русскому правительству, было весьма сильно развито обыкновение – засватывать своих дочерей в малолетстве; обычай этот господствовал отчасти в Чечне, хотя и в меньшей степени. Между племенами, вошедшими в состав настоящих округов Аргунского и Ингушевского, он был принят однако же повсеместно. В залог будущего калыма давалась пуля, хазырь черкески, или несколько абазов денег, – и дело считалось решенным. Обыкновение это, в высшей степени вредное, в настоящее время совершенно уничтожено.

Что касается до похоронного обряда чеченцев, то он сложен еще менее, нежели обряд брачный, и чужд всех тех правил и обыкновений, которые вносятся обычаем при свадебных церемониях.

Когда родственники больного видят, что наступает последний час его, посылают за муллою, который и начинает читать над ним молитву (ясын – отходную христиан). Женщины, в изъявление своего горя, громко плачут, бьют себя в грудь, царапают лицо ногтями и рвут волосы. Как только больной скончался – их тотчас же удаляют, или заставляют силою молчать, так как подобное выражение печали совершенно противно духу мусульманской религии. Все удаляются из комнаты умершего и мулла со своими мутаалимами начинает приготовлять тело для погребения. Он кладет его на чистую дубовую доску или скамью, нарочно для этой цели сберегаемую в больших мечетях, берет кувшин воды и омывает тело. Потом берет кусок полотна, или белой бумажной материи, и завертывает в него труп; после этого он завертывает его в другой кусок такой же материи и потом в третий. Оторвавши от этого савана две неширокие полосы, он ими завязывает саван над головою умершего и ниже ног его. Я забыл упомянуть, что в рот, глаза и уши умершего кладется, обыкновенно, вата. Приготовленное таким образом к погребению, тело оставляется на постели, а родственники и знакомые покойного тихо его оплакивают. Тогда, обыкновенно, одна из присутствующих женщин встает и начинает петь надгробную песнь. Впрочем, это не есть собственно песнь, а скорее причитанье, которое и у нас в большом употреблении в низшем классе народа. Плакальщица высчитывает, по большей части, достоинства умершего, его качества и сетует, зачем он оставил свое семейство и детей. «Ты оставил нас, а мы все так тебя любили! Ты ушел от нас в лучший мир, где нет ни печали, ни горя, а одни только радости. Но кто же позаботится, о твоем семействе и детях? кто их накормит, кто защитит их от злого человека?» Так в большей части случаев говорит она. Иногда она высчитывает различные происшествия из жизни покойного и вообще смысл ее причитанья сообразуется с обстоятельствами его прежней жизни и положением, которое он занимал в своем народе. Когда одна женщина окончит – начинает другая, потом третья[3] и т. д.

Во все время этой надгробной речи присутствующие хранят глубокое молчание, прерываемое лишь стонами и рыданием их. Но так как мусульмане погребают своих мертвых в самый же день их смерти, то эта печальная сцена продолжается, обыкновенно, недолго. Тело кладут на арбу и везут на кладбище. Многие чеченские фамилии имеют свои родовые кладбища, а потому умершего везут иногда за несколько десятков верст. Если встретится на пути другое какое-либо кладбище, мулла и все присутствующее останавливаются и читают молитву за всех вообще умерших (доадер), причем все поднимают в это время руки и держат их несколько секунд обращенными ладонью к лицу. Подъезжают, наконец, к родовому кладбищу покойного; там могила уже готова и два или три человека, осторожно, вместе с одеялом, на которое положено тело, поднимают его и тихо опускают в могилу, где его принимает мулла; он развязывает тесьмы савана и кладет умершего на правый бок, обращая головою по направлению к западу. Тело покрывается дубовой доской, которая утверждается над ним наклонно к ногам мертвого. После этого, засыпавши могилу землею, мулла и присутствующее молятся и потом, за исключением муллы, все от нее удаляются на довольно большое расстояние, так, что около нее остается один только мулла. Тогда он берет приготовленный заранее кувшин с водою, снова читает молитву (заам) и три раза поливает из кувшина могилу, в головах умершего. Исполнивши это, он тотчас же быстро от нее отходит. По поверью мусульман, или, как уверяют муллы, по сказанию их священных книг, в то время когда налитая на могилу вода касается тела умершего, он оживает и спрашивает присутствующих: «зачем они оставляют его одного?» Горцы верят, что тот, кто услышит этот голос, становится навсегда глухим. Вследствие то подобного убеждения они и отходят от могилы на такое расстояние, чтобы нельзя было слышать ни слов, ни голоса мертвеца. Когда похороны кончены и все удалились – мулла присылает на могилу одного из своих мутаалимов и тот три дня и три ночи читает там коран. Иногда же чтение, вместо могилы, совершается в доме умершего. Отдельных поминок по усопшим у чеченцев не делается никогда, но каждую пятницу, каждое сколько-нибудь зажиточное семейство приготовляет блины и относит их в мечеть, для раздачи там присутствующим в память всех своих умерших. Обычай горцев требует, чтобы все родственники, друзья умершего, или его знакомые, приезжали к нему в дом для заявления своих сожалений пред членами его семейства. Обычай этот исполняется весьма строго, – и по смерти человека уважаемого, к его семейству приезжают с утешениями и сетованьем люди, часто даже и незнакомые.

ИЕРУСАЛИМСКИЕ АССИЗЫ Глава I. Когда святой город Иерусалим был завоеван у врагов креста и возвращен в руки и во власть верующих в Христа, в год от воплощения тысяча и девяносто девятый, в одну из пя...

XV. Разграбив все в Карфагене, мятежники собрались на равнине Буллы и там избрали тираном одного из копьеносцев Мартина — Стоцу, человека смелого и предприимчивого. Их целью было, изгнав поставленных ...

На состоявшемся не так давно в столице Ирландии Дублине археологическом конгрессе вновь возникли оживленные дебаты вокруг так называемого «черепа Мак-Кормика». Когда в 1824 г. сосед Мак-Кормика, благо...

Еще статьи из:: Мировая история Тайны мира